Неточные совпадения
Председатель принял Чичикова в объятия, и
комната присутствия огласилась поцелуями; спросили друг друга о здоровье;
оказалось, что у обоих побаливает поясница, что тут же было отнесено к сидячей жизни.
Лишь только они с Анисьей принялись хозяйничать в барских
комнатах вместе, Захар что ни сделает,
окажется глупостью. Каждый шаг его — все не то и не так. Пятьдесят пять лет ходил он на белом свете с уверенностью, что все, что он ни делает, иначе и лучше сделано быть не может.
Старик один засмеялся; Аркадий выразил улыбку на своем лице. Базаров только затянулся. Беседа продолжалась таким образом около часа; Аркадий успел сходить в свою
комнату, которая
оказалась предбанником, но очень уютным и чистым. Наконец вошла Танюша и доложила, что обед готов.
Минут через десять Суслова заменил Гогин, но не такой веселый, как всегда. Он
оказался более осведомленным и чем-то явно недовольным. Шагая по
комнате, прищелкивая пальцами, как человек в досаде, он вполголоса отчетливо говорил...
Потом он шагал в
комнату, и за его широкой, сутулой спиной всегда
оказывалась докторша, худенькая, желтолицая, с огромными глазами. Молча поцеловав Веру Петровну, она кланялась всем людям в
комнате, точно иконам в церкви, садилась подальше от них и сидела, как на приеме у дантиста, прикрывая рот платком. Смотрела она в тот угол, где потемнее, и как будто ждала, что вот сейчас из темноты кто-то позовет ее...
Пообедав, он ушел в свою
комнату, лег, взял книжку стихов Брюсова, поэта, которого он вслух порицал за его антисоциальность, но втайне любовался холодной остротой его стиха. Почитал, подремал, затем пошел посмотреть, что делает Варвара;
оказалось, что она вышла из дома.
Сердито, звонким голоском Морозов посоветовал ему сначала привести себя в порядок, постричься, помыться. Через минуту Гапон сидел на стуле среди
комнаты, а человек с лицом старика начал стричь его. Но, видимо, ножницы
оказались тупыми или человек этот — неловким парикмахером, — Гапон жалобно вскрикнул...
«Один из студентов, возвращенных из Сибири, устроил здесь какие-то идиотские радения с гимназистками: гасил в
комнате огонь, заставлял капать воду из умывальника в медный таз и под равномерное падение капель в темноте читал девицам эротические и мистические стишки. Этим он доводил девчонок до истерики, а недавно
оказалось, что одна из них, четырнадцати лет, беременна».
Его не слушали. Рассеянные по
комнате люди, выходя из сумрака, из углов, постепенно и как бы против воли своей, сдвигались к столу. Бритоголовый встал на ноги и
оказался длинным, плоским и по фигуре похожим на Дьякона. Теперь Самгин видел его лицо, — лицо человека, как бы только что переболевшего какой-то тяжелой, иссушающей болезнью, собранное из мелких костей, обтянутое старчески желтой кожей; в темных глазницах сверкали маленькие, узкие глаза.
Клим сидел с другого бока ее, слышал этот шепот и видел, что смерть бабушки никого не огорчила, а для него даже
оказалась полезной: мать отдала ему уютную бабушкину
комнату с окном в сад и молочно-белой кафельной печкой в углу.
В трех гостиницах места действительно не
оказалось, в четвертой заявили, что дают каждую
комнату на двоих.
Клим ожидал, что жилище студента так же благоустроено, как сам Прейс, но
оказалось, что Прейс живет в небольшой комнатке, окно которой выходило на крышу сарая;
комната тесно набита книгами, в углу — койка, покрытая дешевым байковым одеялом, у двери — трехногий железный умывальник, такой же, какой был у Маргариты.
Осторожно, не делая резких движений, Самгин вынул портсигар, папиросу, — спичек в кармане не
оказалось, спички лежали на столе. Тогда он, спрятав портсигар, бросил папиросу на стол и сунул руки в карманы. Стоять среди
комнаты было глупо, но двигаться не хотелось, — он стоял и прислушивался к непривычному ощущению грустной, но приятной легкости.
Через несколько минут Самгин
оказался в
комнате, где собралось несколько десятков людей, человек тридцать сидели на стульях и скамьях, на подоконниках трех окон, остальные стояли плечо в плечо друг другу настолько тесно, что Фроленков с трудом протискался вперед, нашептывая строго, как человек власть имущий...
Самгин решил выйти в сад, спрятаться там, подышать воздухом вечера; спустился с лестницы, но дверь в сад
оказалась запертой, он постоял пред нею и снова поднялся в
комнату, — там пред зеркалом стояла Марина, держа в одной руке свечу, другою спуская с плеча рубашку.
Открыл форточку в окне и, шагая по
комнате, с папиросой в зубах, заметил на подзеркальнике золотые часы Варвары, взял их, взвесил на ладони. Эти часы подарил ей он. Когда будут прибирать
комнату, их могут украсть. Он положил часы в карман своих брюк. Затем, взглянув на отраженное в зеркале озабоченное лицо свое, открыл сумку. В ней
оказалась пудреница, перчатки, записная книжка, флакон английской соли, карандаш от мигрени, золотой браслет, семьдесят три рубля бумажками, целая горсть серебра.
Но, находясь в грязненькой, полутемной
комнате регистратуры, он увидел пред собой розовощекого маленького старичка, старичок весело улыбался, ходил на цыпочках и симпатично говорил мягким тенорком. Самгин не мог бы объяснить, что именно заставило его попробовать устойчивость старичка. Следуя совету Марины, он сказал, что занимается изучением сектантства. Старичок
оказался не трудным, — внимательно выслушав деловое предложение, он сказал любезно...
Там вдруг
оказался сидящим некто, бог знает как вошедший, потому что его еще не было в
комнате, когда Иван Федорович, возвратясь от Смердякова, вступил в нее.
В 1923–1924 годах на месте, где были «Мясницкие» меблированные
комнаты, выстроены торговые помещения. Под ними
оказались глубоченные подвалы со сводами и какими-то столбами, напоминавшие соседние тюрьмы «Тайного приказа», к которому, вероятно, принадлежали они. Теперь их засыпали, но до революции они были утилизированы торговцем Чичкиным для склада молочных продуктов.
В начале зимы его перевезли в Лефортовский гошпиталь;
оказалось, что в больнице не было ни одной пустой секретной арестантской
комнаты; за такой безделицей останавливаться не стоило: нашелся какой-то отгороженный угол без печи, — положили больного в эту южную веранду и поставили к нему часового. Какова была температура зимой в каменном чулане, можно понять из того, что часовой ночью до того изнемог от стужи, что пошел в коридор погреться к печи, прося Сатина не говорить об этом дежурному.
Положение Привалова
оказалось безвыходным: из передней уже доносился разговор Половодова с лакеем. По тону его голоса и по растягиванию слов можно было заключить, что он явился навеселе. Привалов стоял посредине
комнаты, не зная, что ему делать.
Подходя к дому, Галактион удивился, что все
комнаты освещены. Гости у них почти не бывали. Кто бы такой мог быть?
Оказалось, что приехал суслонский писарь Замараев.
Но Женьки нигде не было — ни в ее
комнате, ни в Тамариной. Заглянули в другие каморки, во все закоулки… Но и там ее не
оказалось.
Одним из таких счастливцев
оказался мой земляк Б-вин, сын председателя палаты. Он перешел сюда из Казани. Я отыскал его в плохонькой
комнате, где-то на Никитской; но для меня и невзрачная студенческая «меблировка» казалась чем-то соблазнительным, и хотя мы с ним были на «ты», но я смотрел на него как на избранника.
Кроме Бедекера печатного, у меня
оказался и живой путеводитель — А.И.Бенни, который нашел мне
комнату в том доме, где и он квартировал, в квартале Британского музея, около самой бойкой и шумной Oxford Street.
Оказалось, что это был тот же самый Балмашевский, но… возмутивший всех циркуляр он принялся применять не токмо за страх, но и за совесть: призывал детей, опрашивал, записывал «число
комнат и прислуги». Дети уходили испуганные, со слезами и недобрыми предчувствиями, а за ними исполнительный директор стал призывать беднейших родителей и на точном основании циркуляра убеждал их, что воспитывать детей в гимназиях им трудно и нецелесообразно. По городу ходила его выразительная фраза...
Но следующая комнатка, откуда я ждал ее выхода, спальня, густо отделенная от этой
комнаты занавесью, состояла, как
оказалось после, буквально из одной кровати.
Про маму же с Лизой мне давно уже стало известно, что они обе (для моего же спокойствия, думал я) перебрались наверх, в бывший мой «гроб», и даже подумал раз про себя: «Как это могли они там вдвоем поместиться?» И вдруг теперь
оказывается, что в ихней прежней
комнате живет какой-то человек и что человек этот — совсем не Версилов.
Но в
комнате Ламберта уже не
оказалось: он ушел.
Они поместили его не в моей
комнате, а в двух хозяйских, рядом с моей. Еще накануне, как
оказалось, произведены были в этих
комнатах некоторые изменения и украшения, впрочем самые легкие. Хозяин перешел с своей женой в каморку капризного рябого жильца, о котором я уже упоминал прежде, а рябой жилец был на это время конфискован — уж не знаю куда.
Здесь свечечка
оказывалась еще бессильнее при темных обоях
комнаты. Только один неуклюжий, запыленный чехол, окутывавший огромную люстру с хрустальными подвесками, невозможно выделялся из густого мрака, и из одной щелки этого чехла на Помаду смотрел крошечный огненный глазок. Точно Кикимора подслушала Помадины думы и затеяла пошутить с ним: «Вот, мол, где я сижу-то: У меня здесь отлично, в этом пыльном шалашике».
На другой день вечером он поехал к Туркиным делать предложение. Но это
оказалось неудобным, так как Екатерину Ивановну в ее
комнате причесывал парикмахер. Она собиралась в клуб на танцевальный вечер.
Потом случилось что-то странное. Ромашову показалось, что он вовсе не спал, даже не задремал ни на секунду, а просто в течение одного только момента лежал без мыслей, закрыв глаза. И вдруг он неожиданно застал себя бодрствующим, с прежней тоской на душе. Но в
комнате уже было темно.
Оказалось, что в этом непонятном состоянии умственного оцепенения прошло более пяти часов.
Все эти слова Егора Егорыча Сусанна слушала, трепеща от восторга, но Муза — нет, по той причине, что, по отъезде матери и сестры, ей
оказалось весьма удобным жить в большом и почти пустынном доме и разыгрывать свои фантазии, тогда как понятно, что в Москве у них будут небольшие
комнаты, да, пожалуй, и фортепьяно-то не
окажется.
«Зачем это она пришла ко мне?» — думал он, желая в это время куда-нибудь провалиться. Первое его намерение было продолжать спать; но это
оказалось совершенно невозможным, потому что становиха, усевшись в соседней
комнате на диване, начала беспрестанно ворочаться, пыхтеть, кашлять, так что он, наконец, не вытерпел и, наскоро одевшись, вышел к ней из спальни; лицо у него было страшно сердитое, но становиха этим, кажется, нисколько не смутилась.
— Выпьемте, а то обидится, — шепнул Миротворский Вихрову. Тот согласился. Вошли уже собственно в избу к Ивану Кононову;
оказалось, что это была почти
комната, какие обыкновенно бывают у небогатых мещан; но что приятно удивило Вихрова, так это то, что в ней очень было все опрятно: чистая стояла в стороне постель, чистая скатерть положена была на столе, пол и подоконники были чисто вымыты, самовар не позеленелый, чашки не загрязненные.
Это тоже
оказалась огромная
комната.
— Видать есть многое, многое! — вскрикивал с каким-то даже визгом Рагуза, так что Вихров не в состоянии был более переносить его голоса. Он встал и вышел в другую
комнату, которая
оказалась очень большим залом. Вслед за ним вышел и Плавин, за которым, робко выступая, появился и пианист Кольберт.
Вообще детские игры он совершенно покинул и повел, как бы в подражание Есперу Иванычу, скорее эстетический образ жизни. Он очень много читал (дядя обыкновенно присылал ему из Новоселок, как только случалась оказия, и романы, и журналы, и путешествия); часто ходил в театр, наконец задумал учиться музыке. Желанию этому немало способствовало то, что на том же верху Александры Григорьевны
оказались фортепьяны. Павел стал упрашивать Симонова позволить ему снести их к нему в
комнату.
— Я к вам постояльца привел, — продолжал Неведомов, входя с Павлом в номер хозяйки, который
оказался очень пространной
комнатой. Часть этой
комнаты занимал длинный обеденный стол, с которого не снята еще была белая скатерть, усыпанная хлебными крошками, а другую часть отгораживали ширмы из красного дерева, за которыми Каролина Карловна, должно быть, и лежала в постели.
Все переходили по недоделанному полу в
комнату Мари, которая
оказалась очень хорошенькой
комнатой, довольно большою, с итальянским окном, выходившим на сток двух рек; из него по обе стороны виднелись и суда, и мачты, и паруса, и плашкотный мост, и наконец противоположный берег, на склоне которого размещался монастырь, окаймленный оградою с стоявшими при ней угловыми башнями, крытыми черепицею, далее за оградой кельи и службы, тоже крытые черепицей, и среди их церкви и колокольни с серебряными главами и крестами.
Таким образом, если вы поселитесь в
комнате второго этажа, вы
окажетесь как раз в центре]
Мальчуган смотрит на меня и тихонько посмеивается. Я нахожусь в замешательстве, но внутренно негодую на Гришу, который совсем уж в опеку меня взял. Я хочу идти в его
комнату и строгостью достичь того, чего не мог достичь ласкою, но в это время он сам входит в гостиную с тарелкой в руках и с самым дерзким движением — не кладет, а как-то неприлично сует эту тарелку на стол. На ней
оказывается большой кусок черного хлеба, посыпанный густым слоем соли.
Павел Семеныч был снова дежурным, и снова княжна посетила дежурную
комнату.
Оказывалось нужным написать какой-то адрес на конверте письма.
И он снова на цыпочках перешел через всю
комнату к враждебной двери, отворил ее и посмотрел.
Оказалось, что соседняя
комната пуста.
Открытий
оказалась бездна, но хозяйка квартиры и соседка по
комнате не оставляют ее и помогают своими указаниями хоть сколько-нибудь освоиться с жизнью.
К счастию, начались каникулы, и она могла запереться в своей
комнате. Но она очень хорошо понимала, что никакая изолированность не спасет ее."Пропала!" — в этом слове заключалось все ее будущее. Признаки предстоящей гибели уже начали
оказываться. В праздничные дни молодые сельские парни гурьбою останавливались против ее окон и кричали...
Оказалось, однако ж, что это совсем не брат, а любовник, и — о ужас! — что не раз, с пособием судомойки, он проникал ночью в
комнату m-lle Therese, рядом с
комнатой ангелочка!
В эти-то с таким удобством убранные
комнаты лакей принес маленький, засаленный чемоданчик Калиновича и, как нарочно, тут же отпер небольшой резного ореха шкапчик, в котором
оказался фарфоровый умывальник и таковая же лохань.
Вскоре, однако, в соседних
комнатах раздались радостные восклицания княжны, и на террасу вбежал маленький князек, припрыгивая на одной ноге, хлопая в ладони и крича: «Ма тантенька приехала, ма тантенька приехала!..» — и под именем «ма тантеньки»
оказалась Полина, которая шла за ним в сопровождении князя, княжны и m-r ле Грана.